Skip to content

На главную >> Архитектура >> Артур Пилипенко: «Бренд «сибирский дизайн» может появиться»
Артур Пилипенко: «Бренд «сибирский дизайн» может появиться»
Разместил(а) Мария Кузнецова
Архитектура
01.11.11 21:57

pilipenko-1.jpgВ эти октябрьские дни отмечает свое 50-летие Артур Пилипенко – архитектор, директор архитектурной группы «Первая линия». Правда, будем точны, сам он честно признался, что не отмечает никаких дат, считая, что юбилей – точка отсчета очередного витка развития, а вовсе не повод для подведения итогов.

Наверное, именно поэтому разговор, состоявшийся накануне, в большей степени касался будущего – проектов и возможностей их реализации во времена, когда в архитектуре утрачен человеческий масштаб. Но без воспоминаний все же не обошлось.

О профессиональном выборе

– Как вы нашли свою профессию? Что сыграло решающую роль?

– Помню, что в детстве смотрел какой-то фильм Герасимова. Там архитекторы так красиво и умно молчали, курили, но было понятно, что делают они нечто очень важное и нужное. И что-то в моем мозгу включилось, и после этого я уже ни одной минуты не сомневался, что стану архитектором. Хотя до этого собирался быть сначала летчиком, потом юристом и еще кем-то – уже не помню.

– А в вашей семье были архитекторы?

– Нет. Но есть история про моего отца. Он специалист по вентиляционным системам. Окончил Киевский инженерно-строительный институт. Как молодой специалист по распределению прибыл в Железногорск. И всю жизнь там проработал. Он очень прилично владел рисунком. У нас на стенах гаража были даже «фрески», которые отец нарисовал химическим карандашом. Я помню руку отца, как он водил моей рукой – ставил мне ее. Нажим карандаша, чувство линии. И до сих пор, мне кажется, я так и рисую. А уже когда я поступил в институт, он мне рассказал, что тоже собирался стать архитектором. Приехал из деревни, пришел в вуз со своими рисунками – посоветоваться. Нашел какого-то студента. Показал. Тот сказал, мол, ерунда. И отец ушел, не стал поступать.

pilipenko-2.jpgО студенческой жизни и свердловском культурном коде

– А почему вы поступили именно в Свердловский архитектурный институт?

– Отдельная история! Ехал-то я в Питер. В вагоне познакомился с парнем, который стал моим другом на много лет. Он ехал из Иркутска и читал Брэдбери на английском языке. А я читал книжку по физике. Направлялся он как раз в Свердловск. Мы разговорились. И он убедил меня, что в Питер ехать бесполезно – конкурс большой, не поступишь – загремишь в армию. Так я оказался вместе с ним в Свердловске. А в Ленинграде друзья отца меня встречали. Им проводница говорит: «А мальчик вышел в Свердловске». Мобильных телефонов не было. Родителей я решил «не дергать» – вот поступлю и позвоню. В итоге, когда все-таки позвонил, поздравлений на том конце провода не услышал.

– Интересно было учиться?

– Безумно! Первые два года я был абсолютно погружен в учебу. Нас замотивировали очень сильно. Сказали, кто окончит первые два курса на «отлично», проведет оставшиеся три года, стажируясь в Германии. Я окончил два курса на круглые пятерки. Я даже курсовые защищал на немецком языке. Но в итоге никуда мы не поехали. Стажировку отменили. Я потом уже понял, что наши в Афганистане в это время разбомбили какую-то деревню, погибло мирное население. «Холодная война» в разгаре – американцы напечатали в газетах фоторепортажи с кровавыми подробностями. Словом, международный резонанс. Кстати, эта история потом имела неожиданное продолжение. Много лет спустя я снова собрался на стажировку в Германию. И тут случилось 11 сентября, взрыв в Нью-Йорке. И в Афганистан снова ввели войска – на этот раз американские, и снова там бомбежки начались…

– Повторяющийся афганский мотив?

– Вы знаете, я сейчас собираюсь в Мюнхен. Может, стоит позвонить в афганское посольство? Предупредить!

– Каким остался в памяти Свердловск с точки зрения архитектурной среды?

– Хороший вопрос. Свердловск – это такая Мекка конструктивистов. Представители этого направления, причем очень высокого полета – Гинзбург, братья Веснины – имеют в Свердловске реализованные проекты, причем их больше, чем в Москве. Конструктивистская архитектура того времени очень мощно сконцентрирована именно в Свердловске, его можно делать музеем конструктивизма.

pilipenko-3.jpg– А если сравнивать с другими сибирскими городами?

– Новосибирск – это такая «недомосква», а Екатеринбург – такой «полупитер». И не случайно там вся рокерская публика расцвела. А я с этими ребятами просто учился на одном курсе – с Уменским, Бутусовым. Первый рок-фестиваль в Свердловске, кстати, проходил на призы архитектурного института. И организовывали его мои близкие друзья. Вся эта компания частенько ночевала у меня в комнате – я как отличник жил в «четырехместке» один. Вечно бездомный и вечно голодный народ. Были и другие. Например, глубочайшая, очень интересная и многоликая тусовка художников Свердловска. Там вообще множество водилось разных представителей субкультур.

– Вы ведь и с «киношниками» плотно общались?

– После того как у меня обломилась стажировка в Германии, я в эту среду с головой погрузился. Общались с Володей Хотиненко, хоть он и был старше на 10 лет. Он учился у Никиты Михалкова на высших режиссерских курсах. И постоянно приезжал в Свердловск – снимать свои курсовые. Его все звали «Хотя». В то время все мы мечтали работать в кино. Писали сценарии. Я даже поступал во ВГИК. Но потом ухал работать на Дальний Восток, в город Арсеньев. Хотелось страну посмотреть. Друг, с которым жили вместе в общаге, на распределении выбрал крайнюю западную точку где-то на границе с Литвой. А я крайнюю восточную – под Владивостоком. Все шутили по этому поводу: вы так друг другу надоели, что в разные полушария разъехались. Зато благодаря этому решению я видел Курилы и Камчатку. Три года провел в бесконечных путешествиях!

– Что от свердловской «закваски» было унаследовано от Пилипенко-студента уважаемым директором архитектурной группы?

– Интерес и доверие к мыслящим людям, которые занимаются работой над собой. Любовь и доверие к нашим русским писателям-классикам. В свое время я прочитал всего Достоевского в академическом издании. И теперь каждый раз, когда начинаю читать какую-то книжку, понимаю, что это о том же, о чем Достоевский, только написано хуже. Он как-то умудрился сказать о человеке все, что нужно было сказать.

О городской среде Красноярска и бренде «сибирского дизайна»

– Что вы сейчас читаете?

– Книжку о сибирской неоархаике. Это сборник статей искусствоведов о нашей современной сибирской живописи и скульптуре, которая, наконец, занялась определением нашей местной, территориальной идентичности. И я в последнее время увлекся этой идеей. Когда я слышу рекламу: «Европейский поселок в Сибири», думаю: «Зачем?». У нас другая снеговая нагрузка, в три раза превышающая среднеевропейскую. У нас зимние температуры другие.

Почему не позиционировать настоящий сибирский поселок? Почему мы так спокойно экспортируем европейскую культуру и думаем, что это для нас хорошо. Давайте тогда и климат европейский в Сибирь перенесем! Поэтому мне и стала интересна неоархаика. Я считаю, что бренд «сибирский дизайн» может появиться. Бренды «финский», «шведский» или «итальянский дизайн» возникли в результате уникального сочетания климатических условий, ландшафта, национального характера, образа жизни, философии отношения к природе, к себе и еще множества причин. Именно исходя из того, что у нас совершенно особенные климатические условия, ландшафт, люди, я считаю, возможен и свой бренд.

– Давайте о городской среде Красноярска поговорим. Чего ей не хватает? В чем проигрываем соседям? Или не проигрываем?

– Новосибирску мы не проигрываем ничем. Может быть, отчасти чем-то проигрываем Иркутску. В силу нашего разрыва после Октябрьской революции и до наших дней, когда была нарушена преемственность, прерван культурный код и отчасти генетический тоже, потому что многие люди были уничтожены физически, ликвидированы целые семьи, все города России болеют одинаковыми болезнями. Проблема формулируется, как нарушение человеческого масштаба.

– Архитектура, которая не думает о человеке? Вы это имеете в виду?

– Одного известного датского архитектора его жена-искусствовед спросила: «А когда архитекторы перестали думать о человеке?». Он задумался и стал заниматься этой проблемой глубоко. Суть в том, что большие пространства разъединяют людей. На расстоянии ста метров человек уже не может разглядеть лицо другого человека. Человеческий масштаб – это сжимание пространства до нормального восприятия. Улица Воскресенская – проспект Мира – это как раз улица, сделанная в нормальном человеческом масштабе.

– Масштаб-то человеческий, а вот пробки совершенно нечеловеческие. Не согласны?

– А при чем тут пробки? Есть понятие резидентов. Это люди, которые живут и работают в этом районе – они имеют преимущественное право приезжать сюда и парковаться. У них есть соответствующий пропуск. Причем, как житель ты имеешь пропуск бесплатно. А если ты, например, работник банка или офиса, то пропуск заказывает твой работодатель. И все остальные – только за плату. Не хочешь платить – оставляй машину на свободной перехватывающей парковке и до центра добирайся на общественном транспорте.

– У нас это будет невероятно трудно организовать, потому что сама мысль непривычна, не укладывается в наши ментальные схемы.

– В Сиракузах организовали, в Лондоне организовали, и в десятках городов мира организовали. Но для этого нужно уметь договариваться. И, естественно, нужно менять транспортную схему.

– Какими проектами вам сейчас интересно заниматься?

– Последний проект, который забрал у меня четыре года жизни, – это реконструкция Большого концертного зала. Мы старались сохранить код Демирханова. Хотя поначалу хотелось вау-эффекта, переделать все так, чтобы просто не узнали.

– Новое – это хорошо забытое старое?

– Не совсем. Стояла задача сделать объект ультрасовременным, но не разрушая авторского почерка мастера. Одна из концепций, возможно, это и есть сибирская неоархаика, по мысли очень проста. Красноярский край на карте мира – очень глухое место. В Европе на квадратный километр приходится 300-600 и более человек. А у нас – три человека на «квадрат» или полтора. По европейским понятиям это почти не заселенная территория. Но здесь делается вся программа французского спутника Алкатель и много чего другого высокотехнологичного.

С точки зрения европейца это загадка. И этот контраст хотелось особенно четко выявить, подчеркнуть и в интерьерах концертного зала. Из отделочных материалов – только дерево, камень, стекло и гипс, но зато оптоволоконные светильники. Эту же идею хотелось реализовать и в проекте набережной. Но, боюсь, у нас не будет даже возможности показать это когда-нибудь людям, вынести на широкое обсуждение.

– Почему? Что для этого нужно?

– Научиться договариваться, а не кулуарно решать важные для всех вопросы. А потом вдруг выясняется, что общество точку зрения тех, кто там, в кабинете, кулуарно договорился, не разделяет. Как только общество начнет договариваться, все изменится. По медицине договариваться, по образованию, по архитектуре. Тогда и появится некоторое уважение к людям, которые будут выходить в общество и говорить от имени своего профессионального сообщества.

– Но такая попытка не так давно была предпринята – я имею в виду документ, касающийся проведения открытых архитектурных конкурсов.

– Была попытка. Но, по-моему, она сегодня благополучно хоронится. Сейчас так же кулуарно решается вопрос о набережной. У нас работает группа, которая этим занимается. Но я на совещание, где шло обсуждение проектов, не был приглашен, и многие другие тоже не получили приглашения. У нас была буквально в этом году надежда, что мы преодолели некий барьер, и нас услышала краевая власть. Но теперь уже понятно, что это очередная иллюзия.

– Ваша концепция обустройства набережной, если коротко, в чем заключается?

– Ключевая идея – сделать ее удобной не только на период короткого сибирского лета.

– Каким образом? Купол, крытые конструкции?

– Никаких завиральных идей и решений, которые потребуют огромных бюджетов! Все достаточно просто. Вторая часть идеи – прекратить наступление города на берег Енисея. Сделать наоборот, чтобы река, ландшафт в этом месте наступали на город. У нас есть Ергаки – природная академия ландшафтного дизайна. Надо затащить эти ландшафты в город. Парк Горького можно продлить и перекинуть на площадь Революции, дальше по двум обводящим здание краевой администрации рукавам – к скверу имени Сурикова и затем до часовни Параскевы. Продумать всю пешеходную связь – эстакады, так, чтобы можно было пройти пешком и проехать на велосипеде, на роликах или с детской коляской. В принципе, это возможно. Только для этого необходимо, чтобы власть краевая услышала архитекторов.

– Недавно принято решение о строительстве гостиничного комплекса на Театральной площади. Как вы оцениваете проект?

– Кто-то уже пошутил, что этот проект, если бы он выходил в конкурсной программе, где было бы 15 участников, занял бы 15-е место. Солидарен. Если горожанам нравится жить таким образом – пожалуйста!

– Труд архитекторов сегодня оценен по достоинству?

– Труд архитекторов имеет низкую рыночную стоимость. И регулировать этот вопрос на уровне существующего положения дел как-то не получается. Наивная вера, что рынок отрегулирует, и мы начнем получать свои законные 4% от сметной стоимости – эта мечта неосуществима. Полтора – это реально, два – вообще хорошо. Всегда найдется тот, кто готов уронить цену. Сделать дешевле. Этот кто-то, как правило, не член Союза архитекторов. Просто человек, который получил диплом архитектора.

– Значит, нужна контролирующая структура?

– Контролирующая структура может быть только одна – Союз архитекторов. Пусть их будет два! Пусть они будут конкурировать между собой. И даже пусть их будет три, пять или семь, главное, чтобы это были профессиональные сообщества, которые будут давать только проверенным специалистам, входящим в его состав, право заниматься архитектурным проектированием. Тогда все встанет на свои места.

– Но ведь нет законодательного механизма, который позволил бы Союзу архитекторов или союзам архитекторов взять на себя такую функцию?

– Нет. Мы изо всех сил, когда пришли в правление, стремились повышать значимость профессионального сообщества. И чем это закончилось? Ничем! В лучшем случае нас стали на какие-то совещания приглашать, где принимаются решения. Я не знаю, как дальше действовать. Если власть не поведет себя, как власть просвещенная, понимающая ситуацию, то ничего не произойдет.

– А как же саморегулируемые организации?

– СРО – это самый большой миф из всех мифов нашего времени. Допуск сейчас стоит чуть дороже, чем раньше, зато получить его стало куда проще. Если лицензию, которую мы получали до образования СРО, надо было ждать три месяца, то сейчас это можно сделать за два дня, заплатив некий взнос, причем возможно даже в рассрочку. Появился целый сонм организаций, торгующих допусками. Когда в объявлениях пишут: гарантируется получение за два дня, значит, выдадут за два дня любому желающему. Это абсолютный абсурд. Это – девальвация идеи.

У нас очень мало архитекторов. На каждую тысячу населения их в десятки раз меньше, чем в Европе. Почему-то считается, что все, кто получил диплом в архитектурном вузе, должны стать архитекторами. Ничего подобного! Не каждому дано, это очень сложная работа. А у нас посчитали потребность, скажем, 50 человек нужно. И выпустили. И они все где-то устроились, работают. А среди них может быть пять человек настоящих архитекторов, которые имеют моральное право этим заниматься.

– Расскажите в заключение, о своем главном достижении и главном разочаровании.

– Самое большое достижение – это команда, которую удалось создать. А разочарование… Да, сейчас как раз такой период. Разочарован в коллегах. Понятие чести и честности в нашей профессии, как оказалось, не слишком распространенное качество. У Довлатова есть определение порядочного человека. Порядочный человек – это тот, кто делает гадости без удовольствия. Вот хотя бы так, что ли.

Сообщения с форума:
сообщений нет

 
Интересная статья? Поделись ей с другими:
На главную >> Архитектура >> Артур Пилипенко: «Бренд «сибирский дизайн» может появиться»